Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

(no subject)

Я помню, когда Леонард Пелтиер
и Анджела Девис
страдали - за них был любой пионер.
Куда это делось?..
А ежик, облитый флаконом чернил,
стал синим и плакал,
и к нам на собранье во сне приходил
таинственным знаком.
Мы с Хайдером вместе - голодным! - вдвоем
читали газету -
и макулатура, и металлолом -
исчезло и это.
Но помню - был ФЭД, и заснеженный март -
восьмое! - и астму,
и не было цвета у контурных карт,
и красным был галстук...
Очки голубые, засвеченный кадр,
реальность и грезы,
и нашей нелепой эпохи закат,
и синие слезы.

(no subject)

Походкой неразборчив,
минуя пни иные,
идет он, рожи корча -
для луж внизу - смешные.
Шатающийся с ветром,
природою ласкаем -
хотя он в чем-то светлом,
да двигает тоска им.
Он был, где стол и яства,
друзей привычных сети,
а на земле лекарства
уже насыпал ветер,
без края завывая.
И стол не столь широкий,
он - к вечеру - зевая,
вновь вспомнит на дороге
и крикнет, что мы тоже
не шитом лыко выли -
и проберет до дрожи
деревья вековые.

без нaзвания

Она взяла меня под руку, я почувствовал, как нежные мурашки побежали от ее пальчиков, я выпрямился, я все еще намного выше ее, она молчала - я даже испугался, взглянул на нее - нет, просто молчала, и я вспомнил, когда увидел ее впервые - в десять семнадцать, она была маленькой, невыносимо маленькой, сеcтра предложила мне подержать ее, а я испугался и только чуть-чуть дотронулся до нее пальцем; а сейчас она взяла меня под руку.


Она быстро перестала кричать, у нее был мягкий пушок на голове, но в палате холодно, и на нее надели крошечную шапочку, но даже эта шапочка сползла с нее и закрыла один глазик, и она опять закричала; а сейчас она взяла меня под руку.


Я вытирал пот со лба ее мамы - так непривычно и больно было еще это слово: мама, и я подумал, мол, теперь-то все будет хорошо, и смотрел только на капельки пота и шептал слова, и плакал тоже, без слов, горлом, голова кружилась и мелкие желтые точки плыли перед глазами - нет, нет, сейчас не до меня, если я упаду не дыша со стула - зачем надо будет заниматься мной? на это не рaссчитано, и даже стыдно - кому сейчас тяжелее, голову вниз - и услышать вдруг человеческий уже крик, машинально взглянуть на часы - десять семнадцать - и только потом на нее, Господи, какая маленькая; а сейчас она взяла меня под руку.
Она была такой маленькой, что я почти и не смотрел на нее, боясь повредить как-нибудь, но она быстро успокоилась и стала облизыват ь язычком губки, "Она есть хочет?", "Успокойтесь, не может она сейчас хотеть есть", Господи, какая маленькая; а сейчас она взяла меня под руку.


И вот мы с ней идем по улице, и она держит меня под руку, и все, что я могу сказать ей, я скажу потом, не сейчас, и она молчит тоже, вообще-то она болтушка, но сейчас - молчит, недавно у врача она пожаловалась на что-то неуловимое, "Это в порядке вещей, - сказала врач, - она растет, что вы хотите, сколько ей лет?", "Но ведь ей же всего...", "Ну, это еще не перестройка организма, но начало подготовки к такой перестройке", Господи, какой она была маленькой и раньше срока, как было страшно тогда, и потом страшно, и страшно сейчас - нежные такие мурашки; она взяла меня под руку.

Времена года

Аллен Мнемозинович случайно заметил, что его имя все чаще стало появляться в художественных произведениях, особенно в новейших. Многих главных героев зовут теперь так же, как его, а уж второстепенных - почти всех.
В газетах - аналогичная ситуация: и мелкий нарушитель, и актер - играющий, правда, всегда самого себя - и ученый, чуть не открывший новую звезду, - о каждом из них газеты писали казенным языком, но называя именно его, Аллена Мнемозиновича, именем.
Даже президент не очень враждебной страны, проживающий на другом континенте - и то, в пространном интервью с легкостью и без предубеждения откликался на обращение к нему: "Уважаемый Аллен Мнемозинович, позвольте...".
В музеи Аллен Мнемозинович - не президент: про того трудно сказать что-нибудь определенное, ибо президенты отвечают на вопросы уклончиво, обтекаемо, чтобы не войти в историю с обидной кличкой, - так вот, в музеи Аллен Мнемозинович ходил редко, но тут, после прочтения интервью, пошел почему-то на выставку, - и что же он видит?..
Да, будто в зеркало смотрит. Хотя и не похож вовсе, но названия картин говорят сами за сбоя: "Утро Аллена Мнемозиновича в сосновом лесу", "Даная и Аллен Мнемозинович", "Крик Аллена Мнемозиновича", "Аллен Мнемозинович убивает своего сына".
Последним произведением, правда, Аллен Мнемозинович остался крайне возмущенным и даже написал жалобу в книге отзывов - где жалобе этой присвоили восьмизначный номер и пообещали отреагировать в течении тридцати пяти суток.
"В обществе заметен интерес к отдельному человеку,- объяснил Аллен Мнемозиновичу его лечащий врач, пока еще терапевт. - Вы немного потерпите. Сейчас - весна, да? Авитаминоз, знаете ли, аллергия, выборы скоро - напряженность и серьезная борьба. Не обращайте внимания, потерпите".
От врача Аллен Мнемозинович вышел не то чтобы спокойным, но с бОльшим пониманием мировых и локальных реалий. "Человек - это песчинка, - написал в своем рецепте врач, - которая застревает между колесиками страдания и счастья, и это надо принимать".
Аптекарь посмотрел на Аллена Мнемозиновича внимательно, назвал по имени-отчеству, сказал, что все будет готово через пол-часа, - но когда Аллен Мнемозинович чуть раньше назначенного времени стучал в дверь аптеки, то она оказалась закрытой, а написанное красивыми цветными буквами объявление извещало, что из-за планового ремонта аптека переехала в другой дом на другой улице совсем не похожей на эту страны. Президент той страны, оказывается, во время интервью дал все необходимые гарантии. Аллен Мнемозинович невнимательно читал, сам виноват.
На почтовом ящике аптеки сидел почтовый голубь. Всю необходимую документацию можно посылать через него. "Это весьма удобно", - подумал Аллен Мнемозинович, но не тот, который стоял возле закрытой аптеки, а другой, чье улыбающееся в телевизоре лицо внушало если не уверенность в завтрашнем дне, то хотя бы необходимость понимания грядущих трудностей,
После этого человека вышел телевизионный синоптик - которого, к некоторому недоумению и даже разочарованию Аллена Мнемозиновича, звали по-другому. Неважно, что это была женщина.
Синоптик сообщила, что лето с его жарой и политическим накалом, закончилось, и теперь осень вступает в свои права.
Аллен Мнемозинович купил новую газету, и начался дождь. "У дождя нет имени, - подумал Аллен Мнемозинович. - Даже если обратиться к нему ласково или с просьбой какой-то - все равно - нет".
Дождь еще не был холодным, и Аллен Мнемозинович ни о чем не просил. Газета в его руках намокла, и напечатанные буквы расплывались. Но в ней все равно, понятное дело, Аллен Мнемозинович уже никак не упоминался.

Молчание

Когда-то я был маленький, и меня провожали в школу. Бывало, собирались вместе несколько детей, и их родители разговаривали между собой и смеялись - а потом я стал ходить один. Школа была рядом с кинотеатром "Спартак".
Часто в дороге я встречал одного и того же мальчика. Моего возраста, он переходил Салтыкова-Щедрина, шел к Дому пионеров и к церкве - там находилась его школа.
Мы ни разу не разговаривали друг с другом. Помню, в аптеке, одна страшная, скрюченнная, с желтыми пятными на руках, старуха высыпала кучу мелочи в блюдечко кассы. Кассирша растерялась. Мелочи было много - рублей на сто, решил я тогда.
- Что вы хотите купить? - спросила кассирша.
- С праздником, - сказала старуха.
Был январь, день снятия блокады. Кассирша заплакала.
Тот мальчик, из соседней школы, тоже оказался в тот момент в аптеке, но мы ничего друг другу не сказали - ни тогда, ни потом. Даже не здоровались.
Шли годы. Однажды я встретил его вечером, с девочкой. Он говорил, что фильм хороший, но ему не понравился. Девочка сказала, что ей - наоборот. Мне девочка показалась противной, да и он тоже: я возвращался из Дома пионеров, где проиграл в "сициланке" важную партию, - а они-то были вдвоем в "Спартаке".
Потом мы уехали в другой район, но я все-таки приезжал сюда. Ведь в "Спартаке" показывали старые редкие фильмы, рядом был Таврический - я приезжал, иногда видел этого парня - но не обменялся с ним ни словом.
Я даже забывал о нем надолго, но все-таки не дольше того промежутка времени, за который не узнал бы его при встрече.
Как-то раз он обнимался с девушкой - это было прощание, она говорила: "Ну, все" , и он говорил: "Мы потом вспомним безо всякой тяжести". Я смотрел старый фильм - в "Спартаке", конечно - герои уходят, превращаются в точки, исчезают, их нет больше, они не увидятся - и щемящая такая музыка, - а рядом, снаружи, тоже прощание, и она говорит: "Ну, все".
Потом я долго там не появлялся. Но даже из из Америки можно вернуться к "Спартаку", Дому пионеров, аптеке. Рядом с аптекой было новое кафе, и молодые люди, официанты, приятно поразили меня напускной вежливостью. Я почувствовал, что кто-то взглянул на меня, повернулся... Это был он, тот парень. Мужчина. В этот раз он был один, а я - нет. Он, пытаясь меня узнать, чуть пошевелил головой, кивнул, вдруг поздоровался - я тоже. Мы оба ели оладьи.
Мы сидели спиной друг к другу, и я не заметил, как он вышел.
Каждый раз, с разным настроением, я вспоминаю этот случай по-разному. Грустно, что жизнь проходит, что так много прошло без слов, - а может быть, это здорово, что кто-то в незнакомом уже городе помнит тебя, или, хотя бы обознавшись, может вспомнить.

(no subject)

Мой отец, Рабинович Семён Михайлович, родился в Наровле Гомельской области.
Вскоре после гибели на фронте его отца, моего деда, папа исправил год рождения в документах с 1926 на 1925 и в сорок третьем году, в 17 лет пошёл на войну.
Был ранен, лежал в госпитале. Левая рука почти не поднималась, один из осколков застрял около сердца.
Всю жизнь он работал. Почти всё время - на мебельном комбинате под Ленинградом. Был начальником отдела.
Так получилось, что они с мамой жили отдельно. Сейчас понимаю, что надо было бы видеться чаще. Я вспоминаю, как папа водил меня в Таврический. Много ещё что вспоминаю. Говорят, что внешне я всё больше становлюсь на него похож.