Category: знаменитости

Category was added automatically. Read all entries about "знаменитости".

(no subject)

Солнце медленно садится за соседний магазин,
над которым - то ли птицы, то ли человек один.
Он не то чтобы летает в наступившей темноте -
не из птичьей он ведь стаи, очертания не те -
и не то чтобы крылат он в час глобальности эпох,
и не то чтобы расплатой завершался каждый вздох,
и не то чтоб он затерян в плоскостях координат -
просто отворил он двери и все окна на закат.
Там шуршал дрожащий воздух, и шептал, и шелестел.
и раскачивал все звезды на единственном листе.

В магазине все продукты: торт, соленый огурец,
и его откроет утром недоспавший продавец.
Он не будет торопиться, взгляд отмерит высоте,
где мелькнуло - что ли, птица? очертания не те.
...И, ему нe отвечая, что он там вообразил,
солнце свежими лучами освещает магазин.

(no subject)

Темна бывает жизнь, грустна весьма -
но вот, не целясь,
меня поцеловал вдруг Гандельсман,
приблизил челюсть
как в фильме, но не ужасов каких -
тот ставил Спилберг -
поцеловал, предотвратив мой стих,
почти не пил ведь.
Я ощущал возвышенный туман,
себя лелея:
меня поцеловал ведь Гандельсман
в день юбилея.
Как будто пройден горный перевал
лишь силой духа:
сам Гандельсман меня поцеловал,
но, правда, в ухо.
Я радуюсь без грусти, наповал -
в ней нет резона,
раз Гандельсман меня поцеловал...
И Этельзона.

Ветки - ветки

Она ходит быстро, почти бежит. Ходит быстро - для своего возраста. Хотя о возрасте ее можно забыть - просто быстро. Быстро.
Быстро время летит, понимает она. Люди говорят какие-то важные фразы, не то чтобы не понимая их, а просто не чувствуя, понимая только слова этих фраз, но не больше.. Как бы услышав со стороны и повторив. А потом проходит время, да, потом понимают: да, летит. Проходит.
Когда они не рядом, она думает о нем, боится, звонит ему. Боится. Боится, что он скажет что-то необычное, нелепое, жалкое - будто переступит черту, которая отделяет его не только от всего мира, но и от нее; боится, что это уже будет не он; боится его мыслей и слов - будущих.
Она ходит быстро. Быстро. Она вообще молодец, говорят все - и, главное, дети их так говорят. Только привычка повторять слова усугубилась с возрастом. Повторять слова - дважды, даже трижды. Дважды, трижды. Вот за него она боится. Было, было: он не узнал внука, забыл про него. Было. Но потом сразу вспомнил. Время летит.
Вместе - они идут медленно, по парку. Здесь тихо. В озере плавают красивые рыбки - красные и синие, будто ненастоящие. Но они настоящие. Она боится, она смотрит на него. Они вместе смотрят на рыбок. В озере отражаются ветки деревьев. Много лет назад они смотрели в озеро, и ветки деревьев были такими же. Те же ветки. Те же. Тогда она не боялась его слов. Она смотрит на него. "Я тебя люблю", - говорит он.

Пролегло, пролегло

- Выключите радио, - говорил мой начальник Яков Манилович, - а то как в парикмахерcкой. Ещё бы свет потушили. Некоторые работают всё же.
Яков Манилович говорил ехидно, но тихо. А иногда начинал кричать всем телом: “Марксэна, что вы наделали? Марксэна Маниловна, что вы наделали? Что?”
- Это же кабель должен здесь вот проходить, же кабель? – бубнила монотонная, как затихающая зубная боль, Марксэна, показывая дрожащим пальцем на синьку с чертежом.
- Нет, вы наделали, - Яков Манилович делался весь взъерошенный, зверский, - вы наделали. Вы наделали кучу дерьма, на кабель. Он не может. Наделали.
- Я наделала кучу дерьма под вашим руководством, - отчасти соглашалась Марксэна. Её имя составлено из сокращений двух фамилий: Маркс и Энгельс.
Маркс, Энгельс, радио в парикмахерской, давно это было.
А сейчас я вижу в парикмахерской – телевизор.
Перекрывая вооруженные крики брадобреев, в экране энергично маячит женщина, похожая на Аллу Пугачёву. Она поет, что между нами пролегло, пролегло, много чего пролегло. (Это не Пугачева, как выяснилось). Рядом с ней тоже Киркоров, значит это всё же Пугачева (но это не она, я потом узнаю, что не она). Он поет, что пролегло, пролегло, что между нами пролегло. Дуэт называется. Это вовсе не они были. У меня устаревшие сведения.
- Вы злой, - говорит мне парикмахер, - злой зачем-то, зачем? Это же певица Маша с ним, новая. Тут дело не в словах – у нее же ляжки. Но злится-то зачем?
Я и не злюсь, но мне стыдно. Человек поёт в парикмахерской, что пролегло. Здесь бы и Яков Манилович не стал бы спорить.
- А наша Джанет лучше, а? – спрашивает парикмахер.
Я хочу уточнить, разобраться с объективностью.
- Ну, у которой грудь одна была в телевизоре. Она поёт, а? Я просто слов не разбираю, но звуки-то я слышу.
- Звуки музыки, - почему-то говорю я.
- Вы очень ехидны, - говорит парикмахер, - это у вас такой недостаток. Ну все равно сейчас ваша очередь, садитесь.
Освободившийся клиент не уходит, продолжая участие в бесeде. Он тоже пел, оказывается, когда-то в хоре и имеет право судить.
- И что, каково?
Но клиент разошелся и говорит уже о другом - про снег и саботаж.А там - Киркоров один и избил женщину, но очень красиво извинился.
Так проходит время. Волосы-то отрастут. Время - пролегло, пролегло. Ведь правильно, на самом деле.
- Я тоже пою в ванной, - вспоминает пaрикмахер, но я уже не понимаю, говорит ли он с осуждением остальных певцов или для их поддержки.
Телeвизор переключают, для спокойствия, на другой канал, американский. Там показывают каких-то лягушек, меняющих пол несколько раз в течение жизни, в зависимости от обстоятельств. Понятно, какие у лягушек обстоятельства.
- Во Франции их вообще едят, не спрашивая ни о чем, - говорит освободившийся, но так и не ушедший не клиент уже.
Мой бывший начальник Яков Манилович любил покушать. “С годами эта радость - поесть, - говорил он, - становится все более чувственной”. У Марксэны Маниловны была странная, обычно бесформенная прическа. Вообще-то мой начальник жалел ее, иногда они обедали вместе. ”И едим под моим руководством”, - шутил он. А она еще радио хотела слушать во время работы.
Телевизор в парикмахерской – значит, заведение солидное, с уважением к посетителям. От непонятных лягушек опять переключают на музыку.
- Алла Борисовна и Филипп Борисович знают, что делают, - уходит, прощаясь, не ушедший клиент.
- Филя не Борисович, - говорит парикмахер. - Он этот…
- Бархударович, - говорю я. Это я вспомнил что-то далекое. – Бархударович и Крючкович.
- Злой, злой, - огрочается за меня парикмахер, а я ведь только добросовестно ошибся.
“Ещё бы свет потушили", - вспоминаю я.
- Филипп – Манилович, - вдруг вспоминает уходящий клиент. Oн отсвечивает макушкой, отсчитывает бликами на голове прикреплённые к потолку лампочки, отражается в двери.