Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

(no subject)

Глава 2. Люди и кролики

На следующий день Влад и Света завтракали вдвоем. 

Когда Влад работал над своим первым романом, то столкнулся с такой трудностью, особенностью длинных текстов, - которой, наряду со множеством других, является необходимость и нежелательность повторений. Допустим, упоминается, что герой - как сам Влад вчера - утром делал зарядку, а за столом с ним сидели жена и сын. На следующий день  утренние упражнения  никак не упоминаются. Означает ли это, что герой, Влад, их не делал? И почему? Не случилось ли чего неприятного? Внимательный беспокойный читатель обратит на это внимание.  Или просто утренняя  рутина, полезная для,  здоровья уже не   требует беспокойства и внимательности. Да, но за столом двое, а не трое. Имеет ли это значение?...

- Несколько радиослушателей, -сказал Влад, - оказывается. прямо на мосту Веразано принялись  онанировать. 

- Так моя мама тебе тоже звонила вчера?

- Да. И со своими родителями я разговаривал.  Они тоже возмущен. Отец, правда, больше обеспокоен безопасностью движения. Но они съехали на обочину.

-  И  это во время радиопередачи "Этнического радио". Стэн сказал, что мастурбация полезна. Многие ему верят безоговорочно, и готовы действовать незамедлительно

.- Да, отделение передач на русский языке, радиоведущий Стэн. Они прижимались к приемники, эти съехавшие. Во всяком случае, Стэн сам об этом сказал.

 - Он знает свою аудиторию, - улыбнулась Света. - Все возмущаются, звонят друг другу и детям.

Collapse )

(no subject)

Мише Мазелю

Этот мир нельзя удержать в ладони, 

но ведь можно разжать ладонь, 

и в горящую избу не скачут кони, 

лишь в печи пылает огонь, 

и мгновения века как мед тягучи, 

и сладки словно хлеб и соль,

 счастливый случай тому научит, 

чему не научит боль,

 за словом слово, и к катету катет,

 выбирай любое, любой,

 ученик прилежный накроет скатерть, 

раскроет свою ладонь.


(no subject)

Публикация в "Сетевой словесности"
ПОВТОРЕНИЕ СЛОВ

– Подвальная кошка - гарант стабильности –
– И Люксембург имеет значение –
– Кофе без сливок –
– Ветки - ветки –
– Утро - утро –
– А зачем... –

https://www.netslova.ru/rabinovich/lk.html




Прогулка

Лев Борисович идет по главной Нью-Йоркской улице и смотрит в сторону океана, иногда останавливается и фотографирует. Одет он впoлне прилично, вот только еще пару пуговиц бы застегнуть…

Он умеет не думать о том, о чем не хочет. Сейчас он думает о правительстве. Оно ему не нравится, хотя ближе к вечеру, уняв боль в пояснице, Лев Борисович начинает этому правительству верить по существенным мелочам. Правительство у него не такое, как у всех: если проверить по списку, то почти и нет знакомых имен. Женщины его привлекают, но не такие как раньше, а странные – чтобы вначале с ними можно было бы поговорить, а потом чтобы не надо было бы много двигаться.

Капли дождя попадают ему в глаза, и он вытирает их как слезы. Звонoк от дочки он не ждет, если позвонит – это будет счастливaя случайность, непредсказуемaя, и, главное тогда – удержаться, не предъявлять в разговоре ненужных обоснованных претензий. Вот ведь, позвонила, в конце концов. Но сегодня не позвонила.

Фотографии у него неплохие, но специалисты говорят, что он заваливает горизонт. Лев Борисович идет без зонтика. Зонтик остался дома. Раньше можно было ожидать многого, и оно все равно пoявлялось, а сейчас не ждешь – и не появляeтся все равно. 

С женой у него хорошие отношения, как никогда хорошие. Разве что после медового месяца были не хуже. Через два года после развода тоже было неплохо. И вот сейчас – замечательно. 

В холодильнике – только его любимая еда. Но до холодильника, до дома – идти и идти, а поясница болит, еще не вечер.

Collapse )

Утренняя чашечка кофе

Человек, мой сосед по вагону, держал коричневый бумажный пакетик и смотрел на него ласково и осторожно. Под бумагой угадывался одноразовый стакан.
Человек аккуратно вынул этот стакан и еще более аккуратно сложил бумагу на восемь частей. Потом он оглядел равномерно трясущийся вагон. Есть такие участки, на которых пить кофе можно не опасаясь, что прольется, ровные участки - а есть, где сильно трясет. Этому наверняка существует объяснение. За любыми простыми вещами стоят сложные физические и нравственные законы. Примерно об этом думал, наверное, человек.
Он смотрел на закрытый еще стакан, похожий на тысячи других бумажных стаканов. На белой крышке человек обнаружил какую-то невидимую мне пылинку и не торопясь вытер ее салфеткой.
Поезд остановился на станции, замер, но человек не стал суетиться, чтобы ухватить неподвижный момент и глотнуть. Нет, он еще раз оглядел, погладил стаканчик, строго улыбаясь, но улыбка его становилась мягче: он предчувствовал, что будет дальше.
Пассажиров было мало, но через пять остановок свободных мест не останется.
Человек приподнял край крышки - но не весь, а в специально отведенном, чуть надрезанном месте.
- С молоком, - сказал он мне как своему в настоящую минуту соседу. Он как бы опасался, что я окажусь принципиальным сторонником черного кофе, и неуместные споры или даже их отсутствие омрачат предстоящее мелкое, но радостное событие.
Я со сдержанным одобрением кивнул. Он тоже, хотя и не придавая мне большого значения, закрыл на секунду-другую глаза, давая понять, что удовольствие от иной беседы ничуть не меньше, чем от кофе.
- Я кладу одну ложку сахара, - сказал он и сделал первый удачный глоток. Участок был ровный, спокойный, тихий.
- Я тоже одну, - сказал я, но он уже до моего ответа не сомневался в нем и понимающе, о значением молчал.
- Иногда две, - добавил я, - а, бывает, вовсе без сахара пью.
Человек показал большой палец, оценив мою потенциальную широту кругозора, откровенность и тонкий вкус, пусть даже в чем-то отличающийся от его предпочтений.
Второй глоток был не таким длительным как первый, зато третий - бесконечным. Уровень жидкости в стакане уменьшился, и опасности вылиться от тряски почти не существовало. Человек с закрытыми глазами сосредоточился на вкусовых ощущениях и ранних, утренних мыслях. Движениями пальцев он тем не менее тактично давал понять, что обо мне как о соседе помнит.
Когда третий глоток все же закончился, то была уже пятая остановка. Человек открыл глаза и снова оглядел вагон, будто погладил. Народу стало много.
Мы с ним уступили места старикам, беременным, да и просто так. Человек стоял с закрытым стаканчиком, держал его аккуратно и крепко. Чтобы получить полное удовольствие от кофе, надо немножко его не допить.

Bоробушек

- Смотри - воробeй. Ты мне говорил, что они купаются в песке, крылышки чистят. Я запомнила. Я много помню. Купаются. Это замечательно, а кажется – что они в грязи. Сегодня тепло? У нас тут холодно. Я забываю имена, всех чертей переберу, бывает, пока кого-нибудь из вас вспомню. У нас тепло? Воробушек сейчас улетит, быстрый какой, перышки чистит. Я помню. Мне вдруг показалось, что я забыла твое имя, совсем, я испугалась. Я помню, забирала тебя как-то из школы, раньше времени, ты классе во втором тогда был, я подошла к двери, смотрю, ты топаешь, такой смешной, идешь ко мне через весь класс. У нас тепло?

- Хорошо, что ты пришел сегодня. Тебя давно не было. Как это, вчера был? Не делай из меня идиотку, я все помню. Ты не должен ко мне приходить каждый день, но зачем говорить. Я одна, поэтому всю ночь вспоминаю. Соседка ужасная, она храпит. Они ничего не понимают, я звала их, они не подходят, ты должен с ними поговорить. Поверни меня, поверни. Выйдем на улицу? А ты видел воробушка? Они моются в песке. Здесь вкусно кормят. Я никогда отсюда не выйду?

- Что-то ты осунулся, щеки опали. Не смейся, я знаю, ты не ребенок, но тебе нехорошо. когда мордочка вытягивается. Я помню, ты идешь через весь класс, смешной такой, ты не был полным, зачем ты так говоришь? Хорошо, давай на улицу. У меня ужасная соседка. Она ничего не понимает. Она и на своем языке не понимает. Поговори с ними. Ты не должен ходит сюда каждый день, ты устал. Мы шли по улице, и в доме на втором этаже играла музыка. Это девочка играла, она сидела у окна. Как – когда это было? Когда мы были в эвакуации, в Казани. Мы с ней познакомились, с девочкой, она была на пару лет старше меня. Нет, мне не больно. Есть такие, мимо проходят, я их зову. Здесь тепло? Твоя бабушка говорила - всех чертей переберу, имена забывала, а теперь я. Но я помню.

- Ты зачем сегодня пришел? Не надо. А ты принес булочку? Давай сюда. Ничего, сегодня можно. Хорошо, почитай. Нет, этого я понять не могу, ты скажи, почему такие деньги платят футболистам? Вот ты смеешся, я ведь не совсем дура. Да ну тебя. Восемьдесят миллионов в год – это не из вашего кармана? Тогда ладно. Конечно, я не понимаю многого. Вот у нас в туалете руку подносишь, ни на какие кнопки не нажимаешь, и включается теплый воздух. Я специально несколько раз подходила к этой машине. Я тогда еще сама ходила. Это удивительно. И не понять. И про это индекс дурацкий они сказали, что падает - на вас это не отразится? Помню, ты идешь по классу, ты и завтрак тогда забыл. Ой, осторожнее. Мы уже на улице?. Спасибо. Нет еще? Я про воробушка тебе рассказывала? Я его видела. Я отсюда вижу. А булочку доем. Ты же знаешь, я не могу видеть, когда хлеб выбрасывают, с тех пор не могу.

- Ты должен пойти и с ними разобраться. Я же еще не совсем дура, я знаю, что говорю. Они проходят мимо, и суп дают самой последней. Нет, я не голодная, но дело в принципе. Почему? И глаза у этой такие злые, и смотрит, и говорит что-то злобное – а что я спросила? Ты должен поговорить с ними. Эх, если бы я могла. Нет я не голодная, но булочку ты принес? Давай сюда. Забыла тебе сказать, этой ночью мы летали, город вот забыла. Летели на самолете. Меня встречали, но больно было, швыряли туда-сюда, разве так можно? Как груз какой-то нас швыряли. Что ты на меня так смотришь, я же еще нормальная. Ты должен с ними поговорить. Нет, никакой это не сон - все было на самом деле. Я вспоминаю - все было на самом деле.

- Я проснулась ночью, и плакала, и тебя вспоминала, и всех твоих, от счастья плакала, много чего не случилось, что делать, но то что было, я помню. И ты идешь по классу, между партами, и смотришь так по сторонам, мол, что случилось, а я смотрю из коридора, мы должны были поехать. Не помню, куда. Музыка играла на втором этаже, девочка была чуть старше меня, это в Казани, мы дружили, а потом выросли, вначале она вышла замуж, мы потерялись как-то. Вы должны быть все вместе. Что? Да, этой ночью было больно, даже не больно – страшно, нет, больно тоже, я три раза на эту кнопку нажимала. И эта девочка черная приходила. Они бывают очень красивые, ты заметил? Особенно дети маленькие. Она улыбается мне, подушку поправила. Не все понимает. Она одна ночью была, я ее уже не вызывала потом. Работа у нее, да. Но не всегда же хочется плакать. Ей тоже надо отдохнуть. Я смотрю, ты устал. Здесь тепло?

Я так беспокоилась, тебя уже неделю не было. Что, вчера был? Не делай из меня… Ах, да, Это я время перепутала, часы показывают неправильное время. Я не хочу, чтобы вы плакали. Ничто не вечно, и у всего есть начало, и есть конец, дай мне договорить, вы потом не приходите ко мне часто, лучше сейчас. Почитай газету. А булочку принес? Иногда бывает так страшно, будто ничего не было, но было ведь. Не понимаю, как действует, индексы, говорят, упали, вас это не касается? Ночью опять в самолете. На втором этаже музыка играла. Я забываю, но помню. У тебя щеки осунулись. Ты можешь чуть аккуратней везти, ну что ж ты. Где мы? Я не понимаю. Лифт? Сейчас на улицу выйдем. Соседка ужасная, на улице тепло. Тепло ведь? Вон воробушек, купается в песке, удивительно, ты мне рассказывал, сейчас улетит. Еще не улетел. Не улетел еще.

(no subject)

Утро, холодное как официант ресторана, где место вы не заказывали, но все же пришли и осматриваетесь, и замечаете, что солнце блеснуло на казенной пуговице, но сам официант, иронически сдерживая улыбку, молчит, ждет, чтобы вы первыми заговорили – утро это не имеет ничего общего с, можно сказать, забегаловкой, в которой при входе привязан беспородный, и, в сущности, бестолковый пес, готовый рассказать многое, но в то же время следящий за каждым движением хозяина: вот он подносит ко рту кофе, вот – закрывает глаза в предвкушении следующего глотка, вот – наконец, сколько можно ждать – смотрит на своего пса, вот – на других посетителей, один из которых – нереальный, будто ненастоящий – и то правда, ведь персонаж недописанного романа, принадлежащего перу той, кто заказала сейчас яичницу, удивленная тем, что неожиданно оказавшимся лысым персонаж щурится от солнца и тем, что он заметен еще кому-нибудь, кроме нее, однако же вот; вот - закрывает глаза, вот - делает глоток кофе, вот - смотрит на пса у входа его хозяин, вот, вот же - на невидимого, казалось бы, персонажа, и это приятно ей, придумавшей его, не от начала, разумеется , придумавшей и не до конца, имеющей наблюдательность, и, по мнению некоторых критиков, "таинственную заторможенность пера", как было написано - мелкими, к сожалению, буквами, в сноске к примечаниям книги "Малозначительные и занудные авторы нашего времени", а еще обидней та ругань, которая шла ниже, грубые и странные слова, но однако некоторую правоту этих слов признать необходимо, тем более, что и здесь, утром, слышался разговор - именно что странный, в самом углу, еще более странный, чем задумывался: "Можно погладить вашу ногу?", "Но тогда вам придется встать со своего столика", вот - закрывает глаза в предвкушении, вот - смотрит на исчезающего лысого персонажа, вот - на свою собаку, вот - на заоконную жизнь, а официант - не холодный, весьма горячий, как оказалось, парень, кричит:" Где он? Где?", и выбегает на улицу, сливающуюся у поворота с другой, "А деньги? Где он?, ушел не заплатив, незаметно ушел, незаметно, жуя яичницу, улыбнулась: сама заплачу, это нетрудно, гораздо труднее решить, почувствовать, закончен ли роман, раз его герой исчез, не заплатив, и надо выбрать название: "Трогательно. Холодно. Страшно.", или вот - "За поворотом - счастье", вот - хозяин делает последний глоток кофе, вот - поднимается, идет к выходу, к псу, вот они и уходят, смотрят на рыжий флаг в руках прыгающего на работе сотрудника соседнего гаража: он не просто машет этим флагом, зазывая автомобили, в которых, опять же, тоже люди, а машет флагом со смыслом и красиво, как бы выводя в воздухе буквы, слова, цифры, музыку, а может быть - просто чтобы согреться, а в углу сидят двое других, мужчина и женщина, и он рассказывает о своей игре в настольный теннис с весьма крепким стариком в подвале спортклуба, где все надписи - на китайском языке, рассказывает, как в этом поединке менялся счет: ноль-два, два-два, два-три, пять-три, пять-четыре, семь-четыре, семь-девять, и разговор это обещает быть долгим, ибо сет в пинг-понге - это двадцать одно очко, а соперники, похоже, одного уровня, судя по медленнно меняющемуся счету, но главное - собеседница слушает внимательно, переживает, ей это важно - кто наберет двадцать одно, это важно: девять-девять, девять-десять, одиннадцать-десять, одиннадцать-одиннадцать, яичница съедена, какое занудство, какое счастье, одиннадцать-двенадцать, утро-вечер, ушел-пришел, тринадцать-двенадцать, заплатить за себя и за своего исчезнувшего героя, вот - три доллара, вот - еще три, вот - за окном человек с собакой, официант успокаивается, хочет дать сдачу, пять с половиной, тринадцать-четырнадцать, восемь тридцать утра, дверь открывается, будто переворачивается страница - та, на которой "таинственная заторможенность", которую чуть испачкал упавший кусок яичницы, дверь открывается в утро, холодное, вам холодно-холодно, четырнадцать-четырнадцать, восемь тридцать, вот-вот...

(no subject)

Не бывал я тогда русофобом,
и с якуткой-студенткою ел
в освещеной столовой, с конспектом,
то ли комплексный, то ли обед.
Говорили мы с нею по-русски,
а в стакане – сметана и пыль,
и не жаль мне семнадцать копеек –
жаль, экзамен успешно прошел.
Но, испачканный давней сметаной,
тот конспект, в Туймаады огнях,
обнаружит она с младшей внучкой,
телевизор поставит на  ‘mute’.

(no subject)

Проснулся. Жизнь не удалась.
Поел овсянку. Не сложилась.
В душе потемки, в мыле грязь.
Не удалась. Скажи на милость,
зачем на жимолость, кривясь,
ворона грузно опустилась?
В окне не видно темноты.
Шарф. Варежки на батарее.
Малы. Далекие черты
милы, но гаснут тем скорее,
чем медленнее дышишь ты.
Не удалась. Ворона реет
как Буревестник над седой
равниною. Собака лает,
ранимая - привет, я свой.
Привет, ты тоже ведь живая.
Проснулся. Счастье, Боже мой.
Не удалась. Не понимает.

(старое)

(no subject)

Утро туманное - с кашею манною,
сахар в чаек положив,
слушаю радио - русское, странное,
с детства знакомый мотив.
Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые,
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые.
Ніч яка місячна, зоряна, ясная!
Видно, хоч голки збирай.
Вийди, коханая, працею зморена,
Хоч на хвилиночку в гай.
Там, за границею, с мрачными лицами,
подозревая провал,
в поисках кворума ищет полиция,
тех, кто не тех целовал.
Спят под кроватями кошки с котятами,
хвост не поднять там трубой,
счастья хотят, но и люди хотят, но и
вновь продолжается бой:
с видом значительным, в раже рачительном,
даже с борьбой половой,
тоже мучительной, вслед за Учителем,
чтоб не вращать головой,
с криками стройными, будто не больно им,
свой презирая уют,
только футболом пока недовольные,
люди как люди идут.
Вспомнишь обильные страстные речи,
Взгляды, так жадно, так робко ловимые,
Первые встречи, последние встречи,
Тихого голоса звуки любимые.
Небо незміряне всипане зорями,
Що то за Божа краса!
Перлами ясними попід тополями
Грає краплиста роса.
Утро туманное - с кашею манною,
сахар в чаек положив,
слушаю радио - русское, странное,
с детства знакомый мотив.